Сундук с лепреконской заначкой

Более всего на свете прокуратор ненавидела запах молока с дрожжами, и всё теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора Прайм с рассвета. Прокуратору казалось, что дрожжевой запах источает гигантский кальмар в озере, что к запаху кожи и мантии примешивается проклятая забродившая струя. От кухонной двери с корзинкой фруктов, где в поте ушастых лиц трудились домовики, исходил всё тот же самогонный дух. О Мерлин, за что ты наказываешь меня?

На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор Прайм, не глядя ни на кого, села в него и протянула руку в сторону.

Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от раздражённой гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядела написанное, вернула пергамент секретарю и с трудом проговорила:

– Подследственный из Италии? В Визенгамот дело посылали?

– Да, прокуратор, – ответил секретарь.

– Что же они?

– Они отказались дать заключение по делу и окончательный приговор направили на ваше утверждение, – объяснил секретарь.

Прокуратор откинула рыжие волосы и сказала тихо:

– Приведите обвиняемого.

И сейчас же двое дюжих авроров ввезли в кресле подозрительного человека лет сорока пяти. Этот человек был одет в старенькую и разорванную голубую мантию. Глаза у него были в тон, с длинными кокетливо закрученными ресницами.  Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта подозрительно запеклась кровь. Подсудимый с тревожным любопытством глядел на прокуратора.

Та помолчала, потом тихо спросила по-испански:

– Так это ты сажаешь студенток на колени и целуешь куда попало? 

Прокуратор при этом сидела как каменное изваяние, и только губы её шевелились чуть-чуть при произнесении слов. 

Человек с кровавыми губами несколько подался вперёд и начал говорить:

– Добрый человек! Поверь мне...

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебила его:

– Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься, –  и так же решительно прибавила: – Мистера Далинора ко мне.

Всем показалось, что солнце померкло, когда Центритиус Далинор, храбрый и отважный аврор, предстал перед прокуратором.

Далинор был хорош собой, отрастил длинную гриву и так взмахнул ею, что совершенно заслонил ещё невысокое солнце.

Прокуратор обратилась к аврору по-латыни:

– Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он прокашлялся кровью, перевел дыхание и ответил хрипло:

– Я понял тебя. Не бей меня.

Прозвучал строгий и справедливый голос:

– Имя?

– Моё? – торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность выкрутиться как угодно, даже если придётся исполнить финт Вронского вместе с креслом.

Прокуратор сказала негромко:

– Моё – мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твоё.

– Кристиан Кристоф Кадаверциан, – поспешно ответил арестант.

- А как это - и Кристиан, и Кристоф в одном флаконе? - недоверчиво прищурилась прокуратор.

- Сам не знаю, - арестант застенчиво опустил длинные ресницы. - Родители так назвали.

– Прозвище есть?

– Тит Публий Кадаверций. Если покороче, то Кадавер.

– Откуда ты родом?

– Из солнечной Италии, – ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на юге, есть похожая на парадный сапог Дамблдора страна Италия.

– Кто ты по крови?

– Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – но родители с детства говорили, что мы чистокровные волшебники...

- По той крови, что ты на пол набрызгал, - брезгливо поморщилась прокуратор Прайм, отряхивая белую мантию с подбоем. - Чем болеешь, говорю?

- А леший его знает, - пожал плечами Кадаверций, - живой до сих пор - и на том спасибо.

– Где ты живёшь постоянно?

– У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из Шарбматона в Дурмстранг, из Дурмстранга в Хогвартс...

– Это можно выразить короче, одним словом – бродяга, – отрезала прокуратор и спросила: – Родные есть?

– Есть, - просиял арестованный. - Дочь моей бывшей!

- Это та самая, которая на коленях сидела?

- Так точно, моя госпожа!

- И которую ты целовал куда попало?

- Так точно, моя госпожа!

- И будто вы всю её жизнь знакомы... Это можно было бы расценить и просто как заботливый жест. Но вы от силы виделись один раз, - прокуратор Прайм смерила арестанта недоверчивым взглядом, - и даже пока ещё не осознали, что Лия - дочь вашей бывшей... Так что вы практически незнакомые люди, а значит, подобное поведение по праву может считаться совращением. И поскольку мы в суде - я  выиграла дело. А теперь... Могу лишь указать вам на дверь. Потрудитесь закрыть её с той стороны.